 |
Я хотeлъ бы много путешествовать". Этотъ обрывокъ разговора, случайно уцeлeвшiй отъ одного апрeльскаго вечера, припомнился Мартыну, когда, въ началe лeтнихъ каникулъ, уже въ Швейцарiи, онъ получилъ письмо отъ Дарвина съ Тенериффы.
Тенериффа -- Боже мой! -- какое дивно зеленое слово! Дeло было утромъ; сильно подурнeвшая и какъ-то распухшая Марiя стояла въ углу на колeняхъ и выжимала половую тряпку въ ведро; надъ горами, цeпляясь за вершины, плыли большiя бeлыя облака, и порою нeсколько дымныхъ волоконъ спускалось по дальнему скату, и тамъ, на этихъ скатахъ, все время мeнялся свeтъ, -- приливы и отливы солнца.
Мартынъ вышелъ въ садъ, гдe дядя Генрихъ въ чудовищной соломенной шляпe разговаривалъ съ деревенскимъ аббатомъ.
Когда аббатъ, маленькiй человeкъ въ очкахъ, которыя онъ все поправлялъ большимъ и пятымъ пальцемъ лeвой руки, низко поклонился и, шурша черной рясой, прошелъ вдоль сiяющей бeлой стeны и сeлъ въ таратайку, запряженную толстой, розоватой лошадью, {98} сплошь въ мелкой горчицe, Мартынъ сказалъ: "Тутъ прекрасно, я обожаю эти мeста, но почему бы мнe -- ну, хотя бы на мeсяцъ -- не поeхать куда-нибудь, -- на Канарскiе острова, напримeръ?" "Безумiе, безумiе, -- отвeтилъ дядя Генрихъ съ испугомъ, и его усы слегка затопорщились.
Твоя мать, которая такъ тебя ждала, которая такъ счастлива, что ты остаешься съ ней до октября, -- и вдругъ -- ты уeзжаешь..." "Мы бы могли всe вмeстe", -- сказалъ Мартынъ.
Безумiе, -- повторилъ дядя Генрихъ.
Потомъ, когда ты кончишь учиться, я не возражаю.
|
